Адасса Подкоритова
Продолжаем разговор с Адассой Подкоритов
Постепенно я стала менять что-то в нашем доме, хотя еврейские традиции там вовсе не соблюдались. Сначала — просто старалась не смешивать молочные и мясные продукты. Конечно, в пятнадцать лет сложно влиять на уклад семьи, но я делала то, что могла. Потом начала держать посты.
То есть вы стали привносить в жизнь еврейские традиции?
Да, настолько, насколько это было возможно в тех обстоятельствах. А потом во мне проснулся интерес к истории семьи. Мне стало ясно, что тяга к еврейству не возникла просто так — она имела корни. К тому вре- мени моя бабушка уже жила в Израиле, но недалеко от нас оставалась жена ее брата, который к тому моменту уже умер. Я купила торт и поехала к ней в гости. Сказала: «Расскажите мне все, вы — единственный человек, кто помнит семью с самого начала, еще с того времени, когда все еще жили в Азербайджане».
Давайте напомним читателям, что ваша семья жила тогда в красивом районе Азербайджана с мягким субтропическим климатом, который назывался Ленкорань.
Да, все это происходило именно там, в Ленкорани. Это был удивительный
уголок — зеленый, залитый солнцем, с апельсиновыми садами и запахом моря, до которого было рукой подать. В этом южном городе прошло мое детство, и именно там началось мое знакомство с историей семьи. Жена бабушкиного брата, можно сказать, моя двоюродная бабушка, рассказала мне много того, чего я раньше не знала. Благодаря ей я узнала, что мои бабушки и дедушки происходили из глубоко религиозной семьи, в которой свято хранили традиции. Один из братьев, например, был шохет — резал животных по всем правилам кашрута. Делал он это только для своих, для большой семьи, в которой уважали каждую заповедь.
Эта женщина сама не вела религиозный образ жизни, но, выйдя замуж за бабушкиного брата, оказалась в очень верующей семье. Уклад их жизни произвел на нее сильное впечатление, и в ее рассказах сохранялись удивительно яркие картины быта. Она вспоминала, что у свекрови была отдельная посуда для мясного и молочного, а на чердаке хранилась особая утварь, к которой никому не разрешалось прикасаться.
Вероятно, это была пасхальная посуда?
Конечно. Но я тогда об этом не знала. Эту посуду доставали только на Песах. Перед праздником все дети собирались вокруг стола и помогали раскатывать тесто для мацы. А когда уставали и начинали хотеть есть, как бы «случайно» роняли хрупкие листы испеченной мацы на пол.
Чтобы они разбились?!
Вот именно. Тогда маца с пола становилась «хомец», то есть непригодной для Песаха, и ее можно было съесть.
Кроме того, эта женщина рассказала, что на Пурим они, как и положено по традиции, разносили друзьям и соседям Мишлоах Манот — вкусные подарки. Позже я много читала о еврейской жизни в Ленкорани. Оказалось, там когда-то существовала большая, сплоченная община, где соблюдали Субботу, отмечали праздники, помогали друг другу.
Интересно! Я выросла в Азербайджане — мой отец служил в Бакинском округе противовоздушной обороны, — и много слышала о Кубе, горо- де с почти полностью еврейским населением. Но о евреях Ленкорани — никогда.
Я бы очень хотела там побывать. На кладбище в Ленкорани похоронены мои прадедушки и прабабушки, братья и сестры бабушки — вся семья, прожившая там долгие годы. Несколько лет назад ребята из московского Хабада приезжали туда, чтобы привести в порядок разрушенное еврейское кладбище. На фотогра- фиях, которые они потом разместили на своем сайте, я вдруг увидела надгробие с именем одного из наших родственников. Мне так захотелось туда поехать, но не получилось… И до сих пор жалею, что даже та фотография у меня не сохранилась. Так началась моя еврейская жизнь. Все происходило как будто само собой, но стремительно и осмысленно. Я начала работать в Кишиневском молодежном клубе Израильского культурного центра, а к тому времени, когда закончила университет, стала координатором всего центра. Это была работа, которую я по-настоящему любила. Мы проводили десятки программ, устраивали лагеря, кружки, поездки в Израиль — и туристические, и образовательные, в том числе для детей с особыми потребностями.
Я много ездила с подростками, видела, как у них загораются глаза, когда они впервые оказываются у Стены Плача или идут по улицам Иерусалима. Сказать, что я любила свою работу, — значит ничего не сказать. Я ею жила.
А что было дальше?
Когда я работала в лагере для детей с особыми потребностями, я познакомилась со своим будущим мужем. В Кишиневе тогда среди евреев почти не было религиозных: синагогу посещали единицы, еврейская жизнь была скорее культурной, чем духовной. А он мечтал о семье, построенной на традициях, где Шаббат и кашрут — не просто слова.
Он работал в аэропорту, между нашими организациями были общие благотворительные проекты — так мы и познакомились. Через несколько лет поженились. Хупу проводили в Израиле, потому что в Кишиневе тогда не было возможности устроить кошерную церемонию. Наша Хупа состоялась в Бней-Браке, а праздновали мы уже в Иерусалиме — в городе, где, кажется, само небо ближе к земле.
