Циля Басин
Циля, вы всегда носили это имя?
В Советском Союзе евреям нелегко было жить со своими национальными именами. По традиции меня хотели назвать Цыпа Хана — в честь бабушки. Но отец, направляясь в ЗАГС, встретил знакомого. Тот услышал, какое имя планируют дать ребенку, и в ужасе схватился за голову: «Ты хочешь погубить девочку? Как можно дать такое имя в Советском Союзе?» Пока отец дошел до загса, он уже решил смягчить имя и записал меня как Циля. Но и это имя вызывало насмешки. В школе мне давали обидные прозвища, и все же я всегда знала: это имя моей бабушки, мое родовое имя. Я горжусь им. Позже, в Израиле, оно воспринималось совершенно иначе — красиво, с уважением. А здесь, в Канаде, меня часто называют «Цила», потому что в английском языке нет мягкого произношения слога «ля». Но и это я принимаю с улыбкой: ведь имя, откуда бы оно ни пришло, остается частью души.
Корни: литовские местечки
Откуда произошла ваша семья, ваши дедушки и бабушки?
Мои корни из маленьких местечек в Литве. В те времена евреям не разрешали жить в больших городах, поэтому и мамина, и папина семьи обитали в тихих еврейских местечках. Место, где жила мамина семья, называлось Йонова, а папина — Шакяй.
Военные годы и судьбы, сломанные войной — Расскажите немного о семье вашего отца
Отец был женат до войны. Когда началась война, он ушел на фронт. Вернувшись домой, застал одни лишь руины. Ни одного живого. Соседи рассказали ему страшное: литовцы, сотрудничавшие с немцами, расстреляли его беременную жену вместе с другими евреями. Они сами стояли у ям и стреляли...
У моей мамы тоже была семья. Во время войны двое ее маленьких детей умерли от болезни. Она осталась одна.
Так после войны встретились два одиноких, опустошенных человека. Они поженились и начали жизнь заново. Я родилась в 1947 году, а позже появилась моя сестра.
Мама умерла очень молодой. Папа прожил дольше и ушел из жизни уже в Израиле.
Семья, традиции и кашрут в довоенной Литве - Семья. в которой вы выросли, была религиозной?
Да, и мама, и папа придерживались еврейских традиций. В Советском Союзе было очень нелегко соблюдать кошерное питание, но мы старались. На Шаббат у нас всегда был настоящий кошерный стол. Я ездила в автобусе через весь город, держа в руках живую кудахтающую курицу. В Вильнюсе была прекрасная синагога, одна из самых красивых в Европе. Там в уголочке сидел резник (шойхет), и я приносила ему курицу. После того, как я приносила курицу домой, мама вымачивала ее, высаливала — все по правилам. На Шаббат у нас всегда были традиционный куриный суп и халы, которые мы пекли сами.
В будни мы ели в основном молочное и то, что могли самостоятельно вырастить на небольшом огороде. Это было непросто, но мы жили скромно и достойно.
Соблюдение дома и семейные истории
Отец моего мужа погиб во время войны, и его мама с трудом растила одна двух сыновей. Понятно, что в советское время о кошерности она даже не думала, хотя свинину они никогда не ели.
Хорошо помню один эпизод. Когда я уже вышла замуж, я сварила вкусный борщ. Конечно, с мясом. Мой муж взял ложку сметаны и плюх в тарелку с борщом. Мой папа увидел это и сказал: «Все, с сегодняшнего дня мы разделяемся». И так родители ели из своей посуды, а мы – из своей.
Цилечка, скажите, кем вы работали в Союзе?
Я работала в детском саду, в обычной группе, где были самые разные дети: литовские, русские. Была всего одна еврейская девочка.
Однажды меня вызывает заведующая. Она сама была литовка, очень добрая женщина. Говорит: «Циля Семеновна, вы знаете, как мы вас уважаем. Но я должна вам кое-что сказать. На вас поступила жалоба в ГОРОНО (Городской отдел народного образования). Пишут, что вы уделяете внимание только еврейским детям».
Я даже опешила. Какие еврейские дети? У меня была всего одна девочка, и то я даже не помнила, как ее зовут. Я ответила ей: «Я люблю всех детей. Для меня ребенок - это ребенок. Мне совершенно не важно, какой он национальности».
Заведующая вздохнула и сказала: «Я не хотела тебя огорчать, но должна предупредить. Видишь, какие люди вокруг». Она относилась ко мне с большим уважением и, конечно, не уволила, не сделала никакого взыскания. Просто передала, что в ГОРОНО пришло такое письмо от какой-то антисемитки.
Помню, что примерно в то же время из Литвы начали уезжать первые евреи. Когда я увидела, что некоторые наши знакомые из еврейского окружения стали понемногу уезжать в Израиль, я сказала мужу: «Все. Я больше здесь не могу. Становится все хуже и хуже». Так у нас и зашел разговор о том, чтобы покинуть страну. Это было начало 70-х годов.