Зоя Борухова
Борухова, от слова «Барух» - благословен.
Расскажите, пожалуйста, о своей семье, о традициях бухарской общины.
Я родилась в столице Таджикистана — городе Душанбе, в традиционной еврейской семье, где строго соблюдались законы кашрута, торжественно отмечались все праздники и с особым благоговением встречалась Суббота. Мои родители, Рахель и Бехор, были двоюродными братом и сестрой. А обе мои бабушки — Мазал и Бития — родные сестры, дочери уважаемого самаркандского купца Боруха Малака Муллоджанова. Он был известен в Средней Азии как успешный владелец караван-сараев — постоялых дворов, где находили приют путешественники и купцы.
Моя мама родилась в семье раввина Эфраима бен Исо Боруха Юсупова — человека мудрого, благородного и глубоко почитаемого. Он получил религиозное образование в Самарканде, в йешиве знаменитого хасидского раввина Шломо Лейба Элиэзрова, уроженца Польши, входившей в то время в состав Российской империи
Мой дед владел многими языками: помимо родного еврейско-таджикского, он свободно говорил на иврите, арамейском, арабском, русском и узбекском. После революции, несмотря на угрозу репрессий, он продолжал исполнять для евреев религиозные обряды — Обрезание, Хупу и другие — тайно и безвозмездно, а также был Шохетом (резником) в Самарканде, обеспечивая общину кошерным мясом.
Когда в 1948 году началась новая волна сталинского террора, дедушка с семьей тайно перебрался в Душанбе, где продолжал свое служение в качестве раввина местной общины.
Я часто проводила детство в доме бабушки и дедушки. Однажды, совсем маленькой, я впервые увидела молящегося деда. Он стоял с закрытыми глазами в талите и тфилине, в белых одеждах, словно ангел и шептал слова молитвы. Это зрелище глубоко запечатлелось в моей памяти. Я тогда еще не знала, что именно он делает, но всем своим существом почувствовала: это — что-то великое, важное… и, может быть, даже запретное. И потому решила для себя: буду сохранять священное молчание!
Мой дедушка по отцовской линии — Або Хай бен Матат Алаев — был человеком глубоко верующим, с поразительной внутренней стойкостью и преданностью Торе. В суровые советские годы он по ночам работал сторожем, чтобы днем иметь возможность изучать Тору: сидеть над святыми книгами, стараться постичь мудрость учения иудаизма, которую власти изгоняли из публичной жизни, но не могли изгнать из сердец
Каждую Субботу он поднимался затемно, в четыре утра, и пешком шел через весь Самарканд — от своей махалли до синагоги в новом городе. Этот путь был не просто маршрутом — это было для него призванием его души.
Здесь, пожалуй, стоит сказать несколько слов о том, что такое махалля. Махалля — это не просто квартал. Это — мир. Еврейско-узбекская махалля была словно живой организм, где каждая семья, каждый старик и ребенок были вписаны в единую ткань традиции. Там, среди лабиринтов глинобитных улиц, хранился уклад, передаваемый из поколения в поколение. В махалле все было связано — радости и заботы, трапезы и молитвы, помощь и уважение. Это была подлинная община — не формальная, а живая, дышащая одним духом.
Младшие сыновья дедушки — мои дяди Абраш и Йаир — пошли по его стопам. Благодаря ему они не только выучили иврит, но и с риском изучали Тору в подпольной хабадской школе.
А в начале 70-х годов сбылась главная мечта дедушки — мечта всей его жизни: он покинул страну, где веру загоняли в подполье, и с семьями своих сыновей и дочери эмигрировал на Святую Землю. Он прожил свои последние годы в Израиле, а его прах ныне покоится на Масличной горе — как знак того, что путь праведника, начавшийся в самаркандской махалле, завершился у врат вечности.
В древних городах Самарканда, Бухары и Ходжента еврейская жизнь пульсировала особым ритмом — в ней переплетались глубинные традиции, благоговение перед святынями и советская повседневность. Все это сохранялось с удивительной стойкостью вплоть до конца 1980-х годов — времени, когда началась массовая алия в Израиль.
Женщины в нашей семье, включая мою маму, продолжали путь своих набожных матерей и бабушек. С наступлением Субботы, праздников или в Йорцайт — день памяти ушедших — они зажигали свечи, трепетные огоньки которых казались отголосками душ близких, благословлявших своих потомков из вышнего мира.
На общинных собраниях замужние женщины, как и положено, покрывали головы — кто платком, кто косынкой. Мужчины в калапушах (калапуш – вид восточной кипы - традиционная тюбетейка), садились за стол напротив своих жен и детей.
Вся неделя строилась вокруг одного — приближающейся Субботы. Казалось, каждый будничный день был наполнен только одной заботой: как встретить Шаббат достойно, с честью, с любовью и трепетом. Подготовка к Шаббату была не просто хозяйственным делом, а формой духовной настройки, когда дом, сердце и душа готовились к приходу Царицы-Субботы.
К Шаббату начинали готовиться уже с воскресенья. Мама шла в синагогу за мясом, которое затем сама кошеровала по всем правилам еврейского закона. В будни закупали фрукты, овощи и зелень — все для Шаббата. В среду готовили полуфабрикаты и хранили их в холодильнике.
Суббота не просто наступала — она входила в дом, как дорогая гостья, принося с собой мир, тепло и ощущение вечной связи между поколениями.
